Гариф Басыров

(1944-2004)
[ ENGLISH ]
Главная
Биография
Цитаты
Галерея
Интервью
Фотоальбом
Видео
Музеи, выставки

Воспоминания друзей
Юрий Норштейн
Ольга Вельчинская
Елена Корнилова

Впечатления и эпизоды

Непростым человеком был Гарик Басыров. Не всегда комфортным в общении. Чтобы не дезавуировать себя в его строгих глазах, следовало держать ухо востро, не забывать о критериях. Эта его особенность открылась мне в вечер нашего знакомства. Мы с мужем увлекались испанским гитаристом Франсиско Гойя, то и дело крутили на проигрывателе его пластинку. Гарик прослушал пару вещей и вынес приговор: «Попса!» И взглянул при этом не то чтобы уничижительно, но, в контексте вполне безобидного сюжета, слишком уж сурово, с некоторым даже оттенком презрения – пришлось нам поежиться. Правда, в следующую встречу забрал свои слова обратно, признал собственную неправоту, а мы это оценили и порадовались за себя, за Гарика и за гитариста.

Так же цепко, как он вычленял из окружающей действительности реалии, нужные ему для работы, Гарик замечал в людях (и не всегда прощал им) конформизм, коварство, глупость и душевную аморфность. Вроде бы судьба и талант дали ему такое право – зорко (а иногда жестко и даже беспощадно) видеть человеческие слабости. А ведь и правда, ежели художник, отринув все лишнее, пользуясь минимальными средствами и оперируя неказистой фигуркой на фоне безрадостного пейзажа, облаком, тенью, убогим строением, способен воссоздать почти космическую картину эпохи и мира, отчего не предположить, что во фразе или в поступке человека он способен провидеть его суть? Розовыми очками Гарик сроду не пользовался, а всегда ли был прав, точен и справедлив – этого я не знаю. Что поделаешь – не было в Гарике ни грамма фальши, и дипломатическими повадками он не счел нужным обзавестись, обошелся как-то без них.

Планка общения, заданная Гариком, была, может, и вправду высоковата, поэтому совершенно естественно, что он не стал всеобщим любимцем, отнюдь нет. Но обладал несомненной харизмой. Хотя харизма харизме рознь. Одна действует исключительно на женщин, другая – на мужчин, третья – на всех без разбору. Гарика любили (и ощущали эту самую харизму) друзья – люди, обретенные в течение жизни, съевшие с ним вместе пуд или полпуда соли и преданные ему кто со школьных, а кто со студенческих и последующих времен. Любили, но не нарушали установленной Гариком дистанции.

Кем-кем, а рубахой-парнем Гарик никогда не был. Кинуться к нему при встрече с объятиями и поцелуями, как это водится в нашей среде, позволить себе фамильярную ужимку было бы нонсенсом. Видно, отроческие и юношеские годы, прожитые в интернате и общежитии, в совокупности с бессознательным, но горчайшим младенческим опытом, обретенным в АЛЖИР`е (именно там, в «Акмолинском лагере жен изменников родины», вместе с матерью, Раисой Ефимовной Фланчик-Добролюбовой, Гарик отбывал срок от рождения до своих четырех с половиной лет) определили и обозначили спасительную для жизни и экологии его внутреннего мира защитительную дистанцию. Всю свою жизнь Гарик мужественно и последовательно противостоял любому вторжению извне.

В конце 80-х, на занимавшейся заре демократии, случилось многолюдное (с полным кворумом – что удивительно!) собрание графической секции Союза художников, на котором разыгрались потешные, но яростные бои. Созрело подобие заговора, и не слишком уже юная к тому времени «молодежь» затеяла переворот, принялась разоблачать и азартно свергать «стариков», вытеснять их из правления Союза художников и из бюро секции. В жажде немедленных перемен наперебой выкрикивались кандидатуры, прежде немыслимые в среде МОСХ`овского истеблишмента, атмосфера накалилась добела, шуму вышло много. Прежние лидеры реагировали сумрачно, но от растерянности сопротивлялись слабо, свежие выдвиженцы, возбужденные легкой победой, ликующие, польщенные доверием народных масс, готовились немедленно распределить посты, встать у кормила и начать рулить художественной жизнью. Искусство вроде бы отошло на задний план, всем захотелось пожертвовать собою на благо общего дела.

И один только Гарик, услышав имя свое и фамилию, выкрикнутые из разных концов зала одновременно (его тоже прочили куда-то в качестве светлой, ничем не замаравшей себя личности), вскипел, взъерепенился, вскочил с места и возопил, заикаясь от охватившего его гнева: «Н-н-е хочу, н-н-е буду!» Не нужны были Гарику никакие посты и вытекающие из них дивиденды, не желал он тратить время, отпущенное ему для жизни (суть работы) на суету и интриги. Времени-то, как оказалось, и вправду оставалось не так уж много…

В ту же перестроечную эпоху после очередного подобного мероприятия мы очутились в доме художника Евгения Ганнушкина. Гарик согласился поехать в гости неохотно и с условием. В этот вечер посулили впервые показать по телевизору фильм о Владимире Высоцком – запись, сделанную некогда на полулегальном концерте в одном из НИИ. Не знаю, позволительно ли сказать такую банальность, но мне кажется, что Гарик боготворил Высоцкого. Может, и не боготворил, но, несомненно, Высоцкий значил для него много. Так вот, Гарик ждал этого концерта, намеревался смотреть его и слушать, а мы пообещали не мешать.

Концерт начался, и мы с мужем Евгением, время от времени ощущая на себе периферический взгляд Гарика (может ли взор человека быть одновременно испытующим, горящим и леденящим?), замерли, вперились в экран, не произнесли на протяжении часа (или полутора часов?) ни звука и даже не шелохнулись – из уважения к Гарику помноженному на почитание Высоцкого. Мы-то испытание Высоцким выдержали, а остальные, видно, не в силах выполнить условия Гарика, но опасаясь его гнева, ретировались в кухню и время от времени пугливо оттуда выглядывали, с нетерпением ожидая окончания телепередачи и начала застолья. В тот, вроде бы не такой уж и давний вечер, нас было семеро. Четверых уже нет. Скончалась хозяйка дома – прелестная Рена, нет на свете Андрея Костина, Гарика, Жени Ганнушкина (перечисляю в порядке убывания)…

В той ситуации и в той компании Гарик проявил себя в каком-то смысле деспотом, но были люди, которым он открывался иным, трогательным и нежным человеком. К примеру, с другом нашей семьи Александрой Давыдовной Лукашевкер – великолепным художником, человеком редкостной цельности и чистоты, у Гарика сложились особые отношения. Александра Давыдовна, крошечная, женственная, деликатнейшая, в ореоле золотисто-рыжеватых волос (с виду натуральный эльф), по сути своей была таким же нонконформистом, такой же кристально твердой личностью, как и Гарик Басыров. Никогда и ни при каких условиях ни грамма фальши в поступках, словах и оценках.

Два художника высоко оценили творчество друг друга и решили обменяться работами. Гарик с Инной выбрали вышитое на холсте рябиновое деревце, вписанное в овал (вышивки Александры Давыдовны хранятся ныне в ГМИИ им. Пушкина, и 15 прелестных работ находятся в постоянной экспозиции Музея частных коллекций, в витринах зала Л.О. Пастернака). А Александра Давыдовна выбрала один из «обитаемых пейзажей» Гарика. На пустынном, ощетинившемся редкими кустиками, заснеженном и закругленном, наподобие земного шара, пространстве крошечная фигурка выбивающая ковер и две птички – одна в полете, другая на ветке. И лаконичная дарственная надпись: «Замечательной художнице Ал. Лукашевкер от коллеги. Б.Г.Ш. 3/V-87». После смерти Александры Давыдовны рисунок достался нам, и мы им дорожим. Помимо прочего еще и потому, что в этом рисунке заключена и продолжает жить память о людях, их судьбах и таких человеческих взаимоотношениях, какими они должны быть.

Внешний облик Гарика счастливо дополнял его суть. Из давних лет (конца 50-х и начала 60-х годов) вылупилась и десантировалась в «эпоху Москвошвея» целая когорта «западников» разной степени убедительности – по большей части бутафорских подобий героев Ремарка и Хемингуэя. А вот благородное, проверенное временем и настоянное на нем, элегантное «западничество» Гарика (включающее все его широкоплечие твидовые пиджаки и удобные грубоватые башмаки) оказалось качественным и органичным. Назвать Гарика законодателем моды (пусть даже в шутку и в самом узком кругу) язык не поворачивается, но то, что многим хотелось Гарику подражать, перенять его стиль, это факт несомненный.

Жизнь Гарика, начавшаяся драматически и грозившая обернуться трагедией, сложилась на удивление гармонично и счастливо. Он реализовал свой талант, обрел преданную и умную красавицу жену-друга, теплый дом, (и еще один дом – в саду), широкое признание, так отчего же, по какой причине, за что сразила его такая ранняя, такая внезапная, такая легкая смерть?