Гариф Басыров

(1944-2004)
[ ENGLISH ]
Главная
Биография
Цитаты
Галерея
Интервью
Фотоальбом
Видео
Музеи, выставки

Воспоминания друзей
Юрий Норштейн
Ольга Вельчинская
Елена Корнилова

Галина Ельшевская, искусствовед: Давайте начнем с самых общих вещей. Есть графика, как бы равная самой себе. Ее единица измерения -лист: тема, совпадающая с пластическим мотивом, выражена в листе полностью. Такую графику легко экспонировать на больших выставках. Ваша графика не только на уровне листа не читается, но даже подряд увиденная серия не дает о ней полного представления. Какой-то единый, бесконечно разматывающийся цикл с сюжетами "из жизни персонажей на планете", и эти персонажи - из разных серий - могут между собой общаться. Они существуют в одном пространстве, у них сложные с этим пространством отношения: оно их то баюкает, то отторгает, но оно же в конечном счете не дает им пропасть... Только привыкнув к этому миру, сориентировавшись в его координатах, можно понять, о чем эти листы.

Гариф Басыров, художник: Я люблю работать сериями, но в общем-то действительно все это один цикл с одной темой, который я делал всегда - может быть, раньше не так основательно и осознанно. Даже разовые работы, например, портреты - их у меня немного, но есть - можно поставить в этот ряд, и они в нем приживутся. Они - оттуда же, откуда все остальное. В общем, я изображаю нашу жизнь - наши проблемы - экологические, социальные, всякие. Наши чахлые пейзажи, наших людей и их ситуации. Это и мои мир, весь мой мир, я в нем живу, и люблю его, как каждый любит "свое".

Г.Е. Ваши работы вызывают сложное чувство.Ясно, что это гротескный срез нашего бытия. И вместе с тем от них идет сильная лирическая волна. Вот из серии "Люди с грузом" женщина в ушанке - квинтэссенция очень определенного человеческого и социального типа, не самого привлекательного - и все же, глядя на это изображение, испытываешь разные эмоции: какая, в сущности, симпатичная спина, и какая бессмысленная... Или многочисленные "габардиновые" люди, персонажи в "квадратных пальто" - тоже вполне знакомые, и ничего в них нет хорошего, только ведь и их - в этом обличье - тоже давно нет.Может быть, это чиста ностальгическое умиление возникает - тем, чем умиляться никак не стоит? Или же просто остро выраженное здесь чувство "своего" не дает этому миру сделаться для нас только смешным отчужденно гротескным?

Г.Б. Меня часто упрекают за социальную иронию: говорят, что в моих работах - издевательство над людьми, что я "злой" художник, что искусство должно быть добрым. По-моему, искусство должно быть просто искусством. Ирония, конечно, есть, и едкая насмешка есть - но вот, скажем, серия "Спорт" отдельно вы гладит очень гротескной, а если поставить ее в общий ряд с остальными то она. уже воспринимается иначе. Потому что на самом деле я ко всему этому отношусь с теплотой. Здесь, где я живу - для меня и романтика, и поэзия. Хотя :это старая идея - что искать поэзию следует под ногами, по со мной так оно и есть. Может быть, от чувства, что другого нам не дано? Мне неинтересно изображать красивую, возвышенную природу - с моими героями все случается в пейзаже заурядном, сером, привычном. Этот пейзаж знаком, типичен, как типичны сами герои. То, что я усиливаю нотки "ретро", акцентирую какие-то уже прошлому принадлежащие детали - в костюмах, в повадках, - делаю умышленно: в таком "общем виде" они действительно наши. Облик реальных людей меняется, а архетип остается.

Г.Е. Если это - модель нашей жизни, и даже своего рода ее мифология, то отчего с такой легкостью те же листы становятся иллюстрациями к литературе, не имеющей никакого отношения к пашей реальности? Например, к западной?

Г.Б. Я не делаю иллюстраций специально - но часто бывает, что задним числом понимаешь, к чему относится работа. Иногда вплоть до текстуальных совпадений все сходится - вот как у Анатолия Кима в "Луковом поле" великаны гуляют по полю, а я этих великанов нарисовал до того, как повесть прочитал. Наверное, :это получается потому, что, живописуя наши социально узнаваемые дела, я все-таки еще слегка думаю и о другом. Вот наш "Эдем" - наш микрорайон, единственное место нашего существования - а это значит, в нем все должно происходить. Что про нас - то и про всех людей. От сатирического изображения человека в пальто до того, как этот человек в пальто смотрит в небо. Ведь это совсем не юмор, когда они у меня глядят в космос - а куда им еще смотреть? И почему бы им не смотреть туда?

То есть, и мы - обычные, заурядные, вот такие - делаем все, что присуще людям. У нас не только бытовые заботы, но и взгляды в небо. Потому что ощущение тайны бытия, вообще тайны - оно есть везде. И эти персонажи в цигейковых воротниках тоже чувствуют ее присутствие - в своей убогой "пригородной" ситуации, в домах-коробках, среди пыльных деревьев. И может быть, здесь это еще острее, чем, скажем, в Гималаях.
Поскольку я стараюсь изобразить наш "Эдем" со всех сторон, в том числе и с такой - как бы мистической, возникает возможность универсального использования этой модели. Это, наверное, главная забота моих листов, так сказать, их идеологическая цель. Потому они так легко входят и в зарубежную литературу. Это получается естественно.

Г.Е. На мой взгляд, ваши работы обманчиво проницаемы, то есть их содержание как бы легко поддается словесным интерпретациям - переводится врассказ о нашей жизни, маркированной привычными знаками. Мы всё узнаем, и нам всё ясно. Но символ - это вещь глубинная и протяженная, а аллегория располагается на плоскости, но очень легко символ принять за аллегорию. Я ощущаю в вашей графике очень большой, не переводящийся в слова "остаток". И у меня к вам вопрос - рассчитываете ли вы на зрителя? И на какого?

Г.Б. Да, конечно, рассчитываю - на зрителя, который точно поймет, что я хотел сказать. Я всегда жду определенной реакции - и никогда не отвечал на вопросы: думайте, что хотите - или - каждый по-своему интерпретирует... И, конечно, посыл в названии серии я даю намеренно - поскольку хочу выразить что-то определенное. Я знаю, что штрих карандаша по бумаге - это рождение нового мира, и многое тут можно было бы сказать - но сам я всегда лишь обдумываю самое элементарное: как скомпоновать, какой взять цвет - потому что меня главным образом интересует, что я хочу изобразить. Вообще, у меня сложные техники вызывают подозрение. Япредпочитаю карандаш, уголь - самое простое, где все от меня зависит, и нет неожиданностей оттиска - эти случайности редко радуют, в основном вызывают тоску и разочарование. Моя же небольшая "дань техницизму" - она из утилитарных соображении возникла. В общем-то даже просто от неуверенности - можно ли, например, в карандаше изобразить кипящий космос, галактики.Теперь я уже понимаю, что все можно. Вообще я считаю себя традиционным художником. Потому что вот эта сложность отношения к своему предмету - и насмешка, и ирония, и чувствительность - это как раз традиционно для нашего искусства, всегда рассчитывающего на эмоциональное сопереживание зрителя. И мои любимые художники - те, что принадлежат гротескной линии, но одновременно лирики: Соломаткин, Федотов. Впрочем, еще - Сорока, Крымом, Моранди, в которых чувства гротескного вовсе нет.

Г.Е. Зато острое ощущение гармонии - оно же есть и у Федотова, и у Соломаткина. Или, по-другому говоря, ощущение непреднамеренности жизни, какое-то, быть может, простодушное доверие ко всему сущему... И оно очень притягательно - но в сознании утраты самой возможности этих качеств. Ведь что получается. Внешний мир в системе вашей, скажем так, мифологизирующей поэтики теряет признаки случайности. Перед нами некий вечный уклад, почти ритуальная социокультурная модель. Персонажам не дано вырваться из своих ситуаций. И только так "шум времени" обретает форму, и социальный хаос обнаруживает возможность сложного к нему отношения. Но когда мифологическая модель совпадает с личностной, возникают поводы для неправильных интерпретаций. Потому что возможны два подхода. Похвалить за верность себе или упрекнуть за многолетнее пребывание в одном кругу мотивов и образов - это ведь только вопрос первоначальной установки. ...Сложность вашей позиции в том, что устойчивыми, "возвратными" чертами наделяется знакомое и длящееся (как у Фазиля Искандера - "время, в котором стоим"). Жизнь меняется, человек меняется - и разве не вероятно, что в какой-то момент его облик, здесь возведенный в архетип, ощутится лишь воспоминательно, как цитата нашей памяти? И стоит такому оттенку возобладать, как будет утрачено понимание сложности запечатленного в листах чувства.Это покажется кому-то - ностальгией, кому-то - ретроспективной критикой. В общем, чем-то однозначным. Вас это не пугает?

Г.Б. Пожалуй, нет. Потому что меня все острее привлекает просто природа и ее "детские секреты", если пользоваться словами Беллы Ахмадулиной. А это, согласитесь, далеко не близкая дорога, и на ней легко стать просто плохим пейзажистом. Вот чего я боюсь. А то, что любое произведение со временем воспринимается иначе - это естественно.

Галина Ельшевская - Гариф Басыров. Кто смотрит в небо //Журнал "Творчество" (рубрика "Диалоги"), 1988. №1. С 9-11.